мифоистория

COCHE MARES (фрагмент 3- главы романа Андрея В. Ставицкого "СЕДЬМАЯ ПЕЧАТЬ"



Благодаря своему видению, Дольский оказывается свидетелем череды пыток ведьм и в конце понимает, что видение пришло к нему не только для того, чтобы он понял, каким образом он причастен к истории вюрцбургских ведьм, но и для того, чтобы он смог об этом рассказать.

Имена ведьм и обвиняемых подлинные и взяты из протоколов вюрцбургских ведьм.


Дольский закрыл глаза, не в силах смотреть на происходящее, и кто-то шептал в нём, словно роняя горящие капли в Бездну:
«Боже, зачем ты бросил их в огонь человеческого гнева? Их цвет угасает, их плоть гниёт, их речь бессвязна, а разум похищен навсегда. Их тела изломаны, а честь, как грязная тряпка, валяется на мостовой».
Но голоса не уходили, терзая его и заставляя впитывать в себя каждую деталь.

– Посмотрите, что с ним теперь делать? – воскликнул один из помощников палача, указывая на сидящего мужчину с безумным плавающим взглядом. – Он после вчерашней пытки сошёл с ума.
– Ерунда, – успокоил его судья. – Он помутился рассудком, потому что на шабаше съел мозг кошки. Но если он сошёл с ума, это не значит, что он чист пред Господом. И потому его тело должно ответить за грехи его сполна.

– Жаль, что мы теперь не узнаем, был ли он на танцах ведьм у Чёрного Креста, – с сожалением заметил один из судей.
– Ничего, – спокойно возразил комиссар. – Того, что он успел сказать, когда был в здравом уме, хватит, чтобы вынести не один приговор.

Темнота съела камеру, поглотив всех, чтобы вернуться к Дольскому душераздирающим криком. Визг вспух в его ушах, хлестал по лицу, пока не обрёл контуры занятых работой палачей.
– Раз ведьма не понимает хорошего отношения и не хочет признаться в очевидном, – сказал один из судей, – примените щипцы на её левую руку, кроме пальцев, используемых для молитвы.

Палач выполнил приказание, и привязанная к лестнице женщина забилась в истошном крике:
– Иисус, Мария! Святой Николай!… Я хочу только умереть от рук Господа… Святая Мария, Матерь Божья, милосердная, не покинь меня! Господи Иисусе, помоги мне! Я умираю! Господи, сжалься надо мной!… Они ломают моё тело, но я невиновна!
– Не называй имени Спасителя, ведьма! – воскликнул в исступлении комиссар. – Он умер за всех нас, но за тебя в особенности! И тебе, пока не поздно, следует сознаться.

– Я никогда не видела ни шабаша, ни воскового подобия, и не рассыпала волшебного порошка! – закричала женщина, и вдруг взмолилась по-латыни, – Maria, mater gratiae, mater misericordiae, tu nos ob hoste protege et hora mortis, suscipe!
Палач ещё туже затянул тиски, и женщина завопила с новой силой.
– Пощадите! Пощадите! Я умираю! Святая Мария в том порукой, что я говорю правду...
– Я в последний раз прошу тебя проявить благоразумие ради своего духовного спасения, – настаивал судья, – ибо ты не можешь быть не кем иным, как ведьмой в виду многочисленных обвинений, выдвинутых против тебя.
– Но я невиновна!
– Ну что ж, если ведьма упорствует, примените тиски к её левой руке и бедру.

Новые крики огласили камеру, заставляя Дольского сходить с ума.
– О Боже! Я разбита! Я проклинаю Дьявола! Пощадите! Я разбита! Я никогда не была на шабаше! Я никогда не занималась прелюбодеянием с Дьяволом! Никогда у меня не было никакого договора с ним, тайного или какого другого! Я проклинаю его! Матерь Божья, сжалься надо мной! Я передаю себя в руки добрых ангелов. Пощадите, я умоляю Господа о пощаде!… О, Господи, останови пытку! Она бесконечна!
– Ты права, – заметил толстый судья. – Для тебя она будет бесконечной, как муки грешников. Но, поскольку ты продолжаешь упрямиться, мы изменим пытку.

Женщина была снята с лестницы и помещена около огня.
– Помни о наказании Божьем. Признайся в совершённом преступлении и спаси свою душу.
Когда ногу женщины сунули в огонь, она, вскрикнув и сделав несколько глубоких судорожных вздохов, заголосила:
– Всё! Признаюсь... Признаюсь во всём.
– Не забывай, – спокойным голосом заговорил комиссар, – что признания, сделанные после тисков или огня, не считаются сделанными под пыткой и пишутся в протокол, как сделанные добровольно.
А теперь послушай. Я хотел бы пытать тебя с таким же безразличием, как я отбрасываю сучок со своего пути, ибо, делая это, я ничего не приобретаю. Но когда, пытая с помощью суровых средств, допускаемых законом, я принуждаю тебя к признанию, я совершаю богоугодное дело, и это мне на том свете зачтётся.
Итак, хочешь ли ты умереть, как ведьма? Или признанием и чистосердечным раскаянием спасёшь свою душу? – спросил он, и Дольский услышал быстрый испуганный шёпот женщины в ответ:
– Если такова воля Божья, то и моя воля тоже.
– Громче! Я не слышу, что ты там бормочешь. И могу принять твои слова, как попытку заговора.
– Да, ваша честь, – вдруг сказала решительно женщина, – я охотно сделала бы то, что вы хотите от меня, но я не ведьма. И это такая же истина, как муки и распятье Христово.
– Не упоминай имя Господа, ведьма, – выкрикнул судья с угрозой, и затем, обращаясь к палачу, заметил:
– Она ничего не поняла и нуждается в повторном внушении.

Палач опалил её огнём, и протяжный лающий крик на вдохе перешёл в дикий вой.
– Ну что ты теперь скажешь? – спросил судья, когда крики затихли.
– Да, возможно, я ведьма… – Женщина могла уже только скулить. – И Дьявол являлся ко мне в облике палача ночью...
– Можешь ли ты подтвердить сердцем и устами то, в чём призналась вчера?
– Да, это правда, – в голосе женщины звучала обречённость. – Если такова воля Господа, чтобы весь мир стал свидетелем моих злодеяний, я хочу сделать публичное признание и помолиться за господ судей за то, что они приказали мне явиться в этом суде.
О Иисус Христос, приди ко мне, ибо я много грешила против тебя! – закричала она в ужасе. – Молю тебя, Господи милосердный, обрати свой взор на меня!
– Ещё раз говорю тебе, не называй Господа всуе, ведьма, – в гневе выкрикнул судья, – или я прикажу мастеру применить к тебе эту грушу для разрывания рта. – Судья взял со стола какое-то приспособление и потряс им. – И тогда каждое слово будет выходить из тебя с кровью. Итак, ты готова признаться?
– Да, я убила свою дочь, которая умерла три года назад. И если б мой муж не был таким религиозным, я убила бы его тоже. Но он оказался настолько силён в вере, что мои чары не взяли его. Он только немножко поболел. И более пытаться его губить я не стала….

Её быстрая речь закончилась бессвязными словами, смысл которых уже было не разобрать.
– Вот видите, я же говорил, что ведьма находит спасение лишь тогда, когда предстанет перед судом, – засмеялся комиссар и, наклонившись к своему толстому помощнику, со смехом добавил. – А эта её неуклюжая попытка выгородить своего мужа очень мила. Но мы пока не решили, нужен ли он нам. Ведь если все их деньги пойдут на её следствие, он нам совсем ни к чему.
– Смотрите! – вдруг воскликнул другой помощник. – Смотрите, её глаза красные, как будто Дьявол пытается вынуть их из глазниц. Но сердце её дьявольски упрямо.
– Что лишний раз свидетельствует в пользу того, что она обвинена не зря, – подхватил толстый судья.
– Ну, что ты подпишешь признание? – спросил комиссар женщину.
– Нет, – в её голосе вновь появилась ранее исчезнувшая твёрдость. – Все мои прежние показания ложны. Ни моя совесть, ни преданность, ни любовь к Иисусу Христу не позволяют мне и дальше рассказывать эти небылицы.
– Упрямая ведьма! – закричал в гневе судья. – Ты, я смотрю, нас совсем не уважаешь. Ну-ка придвиньте снова её ноги к огню. И подержите подольше.
– А-а-а!!! – женщина снова зашлась душераздирающим криком. – Да, да! Я называла Спасителя убийцей, Матерь Божью – нечестивой женщиной, а всех святых – жидами, палачами, рабами, лакеями.
– Ну, вот уже лучше, – спокойно сказал комиссар. – Неужели ты не понимаешь, что мы получим от тебя признание любой ценой, ибо так хочет Господь? Что ещё ты хочешь сообщить следствию?

– Дьявол в облике палача снова приходил ко мне ночью и говорил, что я не должна бояться ничего из того, что может произойти со мной. Я обещала ему, но не хочу более следовать его советам…
Голос женщины вдруг стал слабеть, перейдя в лай и гортанные хрипы. Изо рта её выступила кровавая пена. Прерывистое дыхание сначала участилось, словно ей не хватало воздуха, а затем вдруг как-то стихло.
– Она потеряла сознание, – в недоумении сообщил палач.
– Эй, врача скорее! – закричал комиссар – Пусть посмотрит, можно ли пытку продолжать и какой степени. Она ещё не назвала своих сообщников. Подготовьте список, кого она должна назвать. И быстрее, она, возможно, долго не протянет.

Прибежавший врач привёл её в чувство.
– Слава Христу, ты ещё жива. И, значит, так легко, как тебе бы хотелось, не уйдёшь от нас, – торжествующим тоном произнёс главный судья и, обращаясь к палачу и его помощнику, добавил. – Выверните её всю, эту тварь Божью, использованную Дьяволом всем во зло. Пусть чувствует, что умирает. Но не дайте ей умереть сразу. Пусть узнает Гнев Божий ещё при этой жизни.

Палачи принялись за дело.
– Господи, не оставь меня! За что?! – закричала женщина из последних сил, и эхо от её истошного крика стало биться, ища выхода, о стены.
«За что? За что?» – звучало в ушах Дольского, и он чувствовал, что сам постепенно сходит с ума.
– Говори, кого ещё ты видела на шабаше? Освежи свою память! Разве ты не видела на шабаше сенатора Вейденбуша? Не бойся назвать его. Перед церковью все равны. И богатый, и бедный получат то, что им причитается. Разве сенатор Баунах и его жена не были там?
– Кажется, были, – простонала ведьма.
– А викарий Нового собора Кристофер Бергер, каноники Нового собора Никодемус Хирш и Давид Ханс? Разве ты не видела их?
– Не помню.
– Напрасно ты упорствуешь. Напрасно. И твой отказ мы воспринимаем, как неполное раскаяние и попытку снова хитрить с нами.

Дикие, выворачивавшие душу, крики, как безумные звери, заметались по камере, а затем вдруг наступила звенящая тишина.
– Да. Точно. Я видела их. – Голос женщины был совсем слабым.
– Говори, кто ещё? – настаивал комиссар.
– Зильберганс играл на скрипке, – еще тише сказала женщина. – И все под неё плясали, повернувшись спина к спине. Больше ничего не помню…
– А кто сидел на шабаше по правую руку от Сатаны? Говори, проклятая, говори!

Кричавший толстый судья вскочил со стула и стал тыкать ей в грудь вырванной у палача пикой, пока она вся не покрылась кровью. Её голова упала на грудь, но судья не мог успокоиться и продолжал бить её остриём пики.
– Говори, ты ведь видела, что это был Артифиус! – продолжал орать судья, пока сидевший в центре комиссар не остановил его.
– Оставьте её. Неужели не видите, что она без сознания? Сначала приведите её в чувство, а потом продолжим.
– Скажите, вы собираетесь Артифиуса схватить и казнить? – спросил его один из судей.
– Да, – уверенно ответил комиссар. – Он будет арестован и, несомненно, казнён. Но не позже, чем расскажет нам всё, что знает. У его преосвященства свои виды на Артифиуса. И нам пока лишь предписано подготовить материал на него.

Неявная, но вполне ощутимая тревога проскользнула в сознание Дольского. Он уже слышал это имя.
Артифиус.
Но кто он такой? Чем они связаны? Почему судьи говорят о нём? Что ему готовят? Дольский не знал. Хотя чувствовал, что ответ совсем рядом. Но где? Какое отношение он имеет к нему? Но вместо ответа лёгкий ветер донёс до него из темноты вкрадчивый голос, убеждавший кого-то:
– Ты, ведьма, именуемая Брюглер, приговорена к сожжению заживо, но постарайся запомнить, что если перед сожжением ты несколько раз крикнешь, что Артифиус – колдун, мы позволим палачу удушить тебя до того, как начнёт гореть и обугливаться твоё тело.

Голос пропал, но спустя мгновенье он увидел безжизненное тело женщины в камере пыток, подвешенное на страппадо.
– Итак, ведьма, именуемая людьми Гоф Зайлер, – торжественно говорил один из судей, – ты призналась во всём. Готова ли ты сейчас подтвердить признания? Или мы будем пытку продолжать?
Женщина не отвечала.

Подошедший к ней врач, осмотрев её, заметил:
– Господин судья, по-моему, она без сознания и если мы сейчас не прекратим пытку, она может не выдержать.
– Ну что ж. Проведённое расследование итак было настолько полным, насколько это возможно. И мы можем пока пытку прекратить.
Рыжий палач отпустил верёвку, спуская женщину к полу, и начал бить её по щекам, пытаясь привести её в чувство.
– Ты слышишь меня, ведьма? Слышишь? Можешь не прикидываться спящей. Тебе всё равно от нас не уйти.
Женщина застонала, постепенно приходя в себя.
– По-моему, она просто прикидывается, – уверенно заключил палач.
– Поднимите её, – громко распорядился судья.

Её попытались посадить на стул, но женщина упала с него на пол.
– Она что снова потеряла сознание?
– Сейчас, – палач ударил её по лицу.
– Ну что, очухалась? – спросил палач, когда женщина пришла в себя. – Теперь ты сделала свои признания. Ты будешь их отрицать?
– Нет, – прозвучал стон-выдох в ответ.
– Скажи это лучше сейчас, – настаивал палач, – потому что если ты отречёшься, то снова попадёшь ко мне и тогда узнаешь, что я только забавлялся с тобой. И тогда я буду мучить и пытать тебя так, что даже камень заплачет от жалости.
– Боже, мои ноги раздроблены, руки вывернуты, а тело растянуто, как кожа, – запричитала женщина. – Я не могу этого терпеть и признаюсь во всём, что вы сказали. Да, я пила кровь детей, которых воровала во время ночных полётов. Я умертвила около пятидесяти младенцев и каждую субботу спала с дьяволом. И пусть меня сожгут за это.

– Ты знаешь, что сношение с дьяволом приравнивается к сожительству христианина с евреями, турками, язычниками и прочими неверными, рассматриваемыми как животные, не имевшие путь к спасению из-за страшной ненависти, которую они испытывают к церкви? – спросил ведьму судья.
– Знаю.
– Правда, если греховная пара сжигается вместе, то дьявол отправляет ведьму к столбу в одиночестве. Ты будешь сожжена на основании своих признаний. И, несмотря на это, подтверждаешь свои слова?
– Подтверждаю.
– И ты готова заверить, что они сделаны не под пыткой, а добровольно.
– Готова.
– Покайся перед Господом и смирись, – деловым тоном сказал судья, – потому что, каким бы суровым приговор ни был, он выносится во имя твоего спасения. Ведь как бы мы ни наказывали ведьм, поджаривая или варя их на медленном огне, всё равно этого недостаточно, ибо их наказание не столь ужасно по сравнению с той вечной мукой, которая уготована им в Аду, поскольку здесь огонь не может продолжаться более часа или до тех пор, пока ведьма не умрёт.
Внезапно силы оставили женщину. Она повалилась на спину. Хрипы, вырывавшиеся из её груди, были всё тише, пока она совсем не затихла. Бледное с запёкшейся пеной у рта лицо застыло маской вечной боли. А открытые глаза бессмысленно уставились в одну точку.

Палач несколько раз ударил её ладонью по щекам, а затем удивлённо заметил:
– Странно, по-моему, она мертва.
Судья склонился над ней и, внимательно осмотрев её, привычно сказал:
– Дьявол не позволил ей признаваться дальше и поэтому свернул ей шею.

В следующее мгновенье Дольский увидел женщину в грязном рубище, лежащую на тюремной кровати, и священника рядом с ней. Её измождённое, полубезумное, искажённое страданием лицо было слегка повёрнуто к священнику. Но по расположению тела было видно, что ей тяжело шевелить даже головой.
– Говори, дочь моя. Облегчи себе душу, – сказал священник. – Тебе предстоит тяжёлое испытание, и твоему телу будет лучше, если твоя душа отойдёт в мир иной спокойно. Исповедуйся в грехах своих и покайся.
– Боже, я уже отвыкла от такого обращения, – слабым голосом сказала женщина. – А разве вы не считаете меня ведьмой?
– Может быть, ты и была ведьмой раньше, но не после раскаяния, – уклончиво заметил священник.
Дольский понял, что видит исповедь перед казнью. Священник повернулся к нему, и его лицо показалось ему знакомым.

«Странно, – подумал он. – Я, кажется, знаю его. Фридрих?… Ну да! Я встречал его неоднократно. Он, возможно, преподаёт что-то в университете или колледже? Но кто же тогда я сам?»
Женщина лопотала что-то распухшими губами, и по тому, как священник склонился над ней, было видно, что он ничего не понял из того, что она сказала.
– Ты не могла бы говорить немножко громче, дочь моя, – мягко сказал он ей.
– Я постараюсь, – выдавила она из себя и, тяжело дыша, застонала.

С трудом женщина попыталась заговорить снова.
– Я невиновна, святой отец. Видит Бог, невиновна.
– Зачем же ты призналась во всех обвинениях? – с некоторым осуждением сказал ей священник. – Ведь то, в чём тебя обвиняют, – страшный грех?
– Они пытали меня. Страшно. И я не понимаю, как Господь допустил, чтобы я под пытками не умерла…
– Что ещё, дочь моя? – в голосе исповедника зазвучала нескрываемая печаль.
– Они спросили, кто ещё был на шабаше и возводил со мной хулу Господу. И я назвала всех, кого они мне назвали.
– Кого же?

– Это самые известные люди в городе. И сенатор Баунах, И Клингель, И Вейденбуш. И Лутц. И многие другие. Я назвала десятки людей, которых знаю и не знаю. Назвала не потому, что они колдуны и ведьмы, но потому, что этого потребовали от меня судьи. Я думаю, они честные люди и не связаны с Сатаной. Но суду нужна не правда, а признание их вины. Судьи заставили меня. Боже, мне кажется, что они не успокоятся, пока не сожгут всех.

– А тебе не совестно оговаривать честных людей? – мягко, но строго спросил её исповедник.
– Нет, – из последних сил воскликнула женщина, – потому что я уже не могу. Не могу. Пусть и они узнают, как пахнет горящее тело. Посмотрите, отец, на мои ноги! – Она попыталась приподнять голову, но, не сумев, бессильно откинула её назад. – Они как огонь – готовы вспыхнуть, такая невыносимая боль. Я не могу вынести прикосновения к ним даже мухи....

Видение растаяло, и из темноты тонкий мужской голос торжествующе сказал кому-то:
– Благодари Господа, Клара, за то, что ты принадлежишь мне, поскольку выше, чем я взобрался, взобраться уже невозможно. – Дольский почти сразу узнал слегка дребезжащий голос рыжего палача, и было в нём что-то настолько противное, что его передёрнуло. – Я обладаю всей полнотой власти над богатыми и бедными, над молодыми и старыми, над мужчиной и женщиной, мальчиком и девочкой, слугой и служанкой, горожанином и крестьянином, рыцарем и дворянином, врачом и лиценциатом, мастером и бакалавром. Я знаю все их хитрости, и могу сделать с ними всё, что захочу. И ты должна благодарить Господа за это.
И ещё, – голос его обрёл важность и торжественность. – Ты должна знать, что моя работа не только тяжела, но и очень опасна. Ведь я имею дело с ведьмами, чьё коварство не имеет пределов. Но, что бы ни случилось, во имя Господа, во имя нашего с тобой счастья, во имя наших детей я буду продолжать своё дело. И не только потому, что мне за него хорошо платят. Дело, конечно, совсем не в этом. Просто каждый из нас в ответе за будущее. Каждый несёт свою ношу. И во имя Спасения я буду искоренять слуг Дьявола, чего бы мне это ни стоило. Господь отметил меня правом решать судьбу других. И тебе следует всегда помнить об этом…
– Теперь я вижу, что ты – избран. Ты – мой герой… – услышал Дольский восторженный женский голос в ответ.
Голос палача пропал, и сквозь тающую тьму проступила зловещая фигура комиссара и его помощников, слушающих его:

– Колдуны и ведьмы, убивающие людей изнутри и снаружи, должны считаться убийцами и врагами Господа. Что заслуживают они за свои гнусные деяния? Нет такой пытки и такой казни, которая бы исчерпала меру их мерзости. И потому любая пытка, какой бы жестокой она на первый взгляд ни казалась, не может быть чрезмерной. Лишение закоренелых еретиков жизни не только спасает людей, но и, в конечном счете, идёт им самим на пользу, ведь чем дольше еретики живут, пребывая в своём заблуждении, тем больше людей совращают и тем на большие проклятия себя обрекают. Так что остаётся лишь сожалеть о том, что невозможно объединить всех ведьм в одно тело и сжечь их разом на одном костре
Никакое наказание не может быть слишком жестоким для ведьмы, – заговорил он громче. – В Савойе ведьму перед сожжением заживо заставили сначала сидеть голой на раскалённом железе за то, что она ела детей на шабаше. Мы тоже могли бы применить это, но Господь милосерден, и потому она будет просто сожжена живьём на медленном огне, ведь ведьма, отказавшаяся сотрудничать с судом, должна гореть как можно дольше. Для этого нужно использовать сырые дрова и ставить её на возвышение, чтобы огонь не сразу добрался до неё. Но перед этим, я полагаю, за трехкратное оскорбление причастия она должна быть приговорена к трехкратному вырыванию плоти раскалёнными щипцами. И это будет справедливо.
Огонь покажет им, на что похож Ад…
Ад… Ад…
Ад!

Комиссар ещё не успел договорить, как сразу несколько десятков голосов – мужских, женских, детских – заговорили с разных сторон, рассказывая кому-то о своей боли. Они стали быстро заполнять всё пространство вокруг Дольского. Будто в огромной толпе каждый кричал о своём.
– О Боже милостивый! Палач наложил мне тиски, связав обе руки вместе, так что кровь хлынула из-под ногтей и отовсюду…
– Они втыкали булавки в мой язык по самую головку...
– Они жгли мои ноги до полной потери чувствительности. А потом…
– Я невиновна, но должна умереть, поскольку всякий вошедший в тюрьму ведьм должен стать ведьмой или подвергнуться пытке, пока не признается…
– Когда меня растянули на лестнице, я подумал, что небеса и земля слились вместе…
– И теперь я изуродован, не могу ходить. Любое движение и прикосновение наносит мне такую боль, что смерть будет для меня сладостным освобождением...
– Они сказали, что Бог всемилостив в прощении своём, и потому меня не будут пытать перед казнью, а сразу отрубят голову и сожгут...
– О Боже! Я солгала. Солгала. Оклеветала честных людей, обрекая их на пытки. И кто же ответит за мою ложь перед Господом?…

Постепенно голоса зазвучали громче, перемежаясь с мужскими стонами, женским всхлипыванием и детским плачем. И Дольский почувствовал, что они теперь не просто говорили о себе, а обращались к кому-то, прося не забыть их и помянуть добрым словом хотя бы в мыслях.
– Меня зовут Бабель Цникель, и ты спас меня когда-то, помнишь, но лучше бы я тогда умерла… – прошептала вдруг невидимая ему женщина. – Помнишь ли ты меня?…
– А я – Клара Брюглер, – вторила ей другая. – И твоя супруга всегда брала у нас в лавке выпечку…
– Я – Вагнер, викарий собора, и ты приходил к нам играть на органе. Они сожгли меня заживо. За что?…
– Помнишь ли ты?…
– Помнишь…

И вдруг Дольский понял, что они обращались не к кому-то невидимому, а к нему, и комок подкатил к его горлу, мешая дышать. Его колотило. Скорбь и гнев переплелись в нём и охватили кипящим огнём его тело, застилая туманом глаза.
«Господи, за что? Кто ответит, какими грехами они заслужили такое? Почему? Как так случилось, что несущие в себе Ад теперь делятся им с остальными?» – спрашивал он себя, но вместо ответа слышал лишь разрозненный хор голосов несчастных:
«Я… а я… меня зовут… ты помнишь, я... ты лечил моих детей… Мой младшенький… они пытали и казнили его…
…Господи, прости рабов Твоих грешных, что не устояли перед испытаниями и признались в несодеянном, да взяли на себя ещё и грех лжесвидетельствования... Мы невиновны, Господи. Но кто заступится за нас? Кто… кто… »
– Я не могу заступиться за вас, – прошептал неслушающимися губами Дольский, – но расскажу об этом, и люди узнают о вас, пусть через века.
– Так станет мир Книгой, – сказал кто-то тихо сверху. – А Книга – Словом. И понесёшь ты его, как огонь к Свету. – И голоса утонули в звенящей тишине, нарушаемой лишь тихим звоном далёких колоколов.

В начале поста используется рисунок автора.
promo skeptimist august 30, 2015 12:32 6
Buy for 20 tokens
С 2012 по 2015 годы мне удалось издать 14 книг по современной мифологии. Разумеется, книги писались в разное время в течение примерно 20 лет. Просто издать их удалось позже. Так роман "Седьмая печать" писался более 10 лет и был закончен в 2005 году. А монографии "Мазепа" и "Батуринская резня"…