мифы Украины

ВЕСТНИК (фрагмент 1-й главы романа Седьмая печать")



Я продолжаю выставлять фрагменты своего романа "Седьмая печать", дополняя их своими рисунками. И постараюсь делать это последовательно, начиная с 1-й главы.

После операции, которая была описана в первом фрагменте романа, больной пошёл на поправку, и сегодня я выставляю сцену беседы Дольского с больным во время вечернего обхода.
Больной оказывается для Дольского ВЕСТНИКОМ.


На седьмой день, когда ближе к вечеру Дольский зашёл в палату проведать выздоравливающего, ему показалось, что он чем-то явно опечален. В палате кроме него почему-то никого не было.
– А где остальные? – осведомился Дольский.
– Кто где. Одни смотрят футбол. Другие на процедурах.
– Ну, как дела? – бодро спросил он больного. – Какие проблемы? Может, что нужно?
– Поговорите со мной, доктор, – лицо больного приняло умоляющее выражение. И хотя времени, как всегда, не хватало, Дольский почему-то решил немного задержаться.
– А кем вы работаете? – спросил Дольский, присаживаясь. – Или уже на пенсии?
– Я филолог. А специализируюсь по семиологии.
– Это что ещё такое?
– Наука о знаках.
– Как это?
– Например, что означает фамилия человека. Вот у меня фамилия Энгельс.
– Я уже понял, – улыбнулся Дольский. – Я знаком с вашей историей болезни.
– С немецкого она переводится как «ангел». А на древнееврейском языке ангел означает «вестник». С другой стороны, в немецком языке «весть» имеет два обозначения, – Энгельс написал на клочке бумаги два слова: náchricht и botschaft. – И что любопытно, если к слову botschaft прибавить суффикс er, то получим botschafter – вестник; но стоит то же самое сделать с náchrich, получится не вестник, а палач. Вот этой символической начинкой слов, несущей иные смыслы, и занимается семиология. Если, конечно, вкратце.
– Что-то не сильно вы похожи сейчас на ангела, – заметил Дольский.
– Что же поделать? Даже у ангелов бывают критические дни, – криво улыбнулся больной.
– Никогда ещё не оперировал ангела.
– Мы все – ангелы относительно друг друга, – возразил Энгельс, – так как несём свою особую весть. Когда-то я понял, что все, кто встречается на нашем пути, оказались рядом не случайно. Они – знаки. Вестники, посланные нам для чего-то. Они несут нам какую-то важную информацию. Посылаются нам, чтобы мы стали лучше или сильнее. Но мы, видимо, давно разучились это понимать.
– Вы хотите сказать, что принесли мне какую-то весть? – спросил Дольский, улыбнувшись.
– Возможно, – ответил Энгельс. – В древности быть вестником – функция крайне важная, ответственная и нередко весьма опасная. Более других известен вестник олимпийских богов Гермес. Он был самым умным и вместе с тем самым таинственным и непредсказуемым из богов. Ещё, будучи грудным младенцем, пока его мать спала, он украл у Аполлона его коров, а потом создал лиру. Известно также, что он покровительствовал ворам и учёным. А когда эллинам надо было назвать как-то по-своему египетского царя и жреца, давшего по преданию египтянам самые главные знания посвящённых, они назвали его Гермесом Трисмегистом, то есть трижды великим Гермесом. По его имени названы закрытые знания посвящённых – герметичные.
– Да, с вами интересно поговорить. Но мне пора, – Дольский попытался встать.
– Не уходите. Мне кажется, у вас какие-то проблемы, – сказал больной.
– С чего вы взяли? – удивлённо спросил Дольский.
– Что-то в ваших глазах прячется такое, от чего становится страшно.
– Ерунда. Это просто усталость. Но я – сильный, – успокоил его Дольский.
– Сила есть у того, кто верит, – заметил больной. – А вы верите?
– Смотря в кого?
– Ну, в Бога? Или в дьявола, например?
– Нет.
– А почему?
– Наверное, не так воспитан.
– А в коммунизм?
– Тоже как-то не очень. Хотя допускаю, что когда-нибудь, лет через сто или двести, люди будут жить значительно лучше.
– Да. Совсем как Белинский, писавший в 1841 году, как счастливы, наверное, будут люди через сто лет. Знал бы он, что произойдёт через сто лет, наверное, выбрал бы другую цифру. – Больной засмеялся. – Но верить всё-таки надо. Не в сроки и достижения, конечно. И не в сегодняшнюю или будущую реальность. Она слишком зависит от наших желаний и воспитания. А в то, что она скрывает. Словом, чтобы вам, доктор, жить дальше, надо верить.
Дольского уже начал тяготить этот заумный разговор, и, чтобы как-то отвязаться, он спросил:
– А вы сами верите?
– Конечно.
– И во что?
– В Бога. В судьбу. И в то, что совсем скоро я умру.
– Глупость какая-то, – возмутился Дольский. – И это вы говорите, когда после операции пошли на поправку?
– Извините, я не хотел вас этим обидеть.
Желая перевести разговор на другую тему, Дольский взял с тумбочки больного книгу и с удивлением обнаружил, что она написана не на русском языке. Книга была очень старая, явно дореволюционного издания, с золотым тиснением на затёртой буро-зелёной обложке и надписью «La Divina Commedia» .
– Вы это читаете? – недоверчиво спросил он больного, внимательно осматривая книгу.
– Si, – сказал, больной, утвердительно кивнув.
– И на каком языке она написана?
– На итальянском. Это Данте. «Божественная комедия». Великая книга. Думаю, самая великая, из тех, что смог создать итальянский народ. Знаете, Данте ведь назвал её просто «Комедия». А приставку «божественная» она уже получила с лёгкой руки поэта Петрарки.
Дольский полистал старые, слегка пожелтевшие страницы и с иронией поинтересовался:
– И всё понятно?
– Ну что вы? Только буквальный смысл. К сожалению.
– А что есть ещё какой-то другой смысл? – удивился Дольский.
– Конечно. Более духовный. Сам Данте в письме к одной даме написал, что его книгу можно читать и понимать по-разному, так как текст её содержит четыре уровня смысла, и буквальный – один из них.
Дольский в ответ только пожал плечами.
– Это выше моего понимания.
– Видите ли, доктор, каждый язык имеет в себе некий уровень, когда слова, обозначающие обычные вещи и действия, содержат в себе не только буквальное значение, но и нечто совершенно иное, некий скрытый символический смысл, делающий знающего его причастным к чему-то, что проходит мимо других. И эта открытость иному смыслу делает текст в своей многозначности безграничным. Чего стоит, например, такая фраза: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу»? Но и это не всё. В данном случае, когда мы имеем дело с великим текстом, надо говорить не просто о символах, но о сакральности; о смысле, вложенном автором при посредстве божественного вдохновения. Смысле, позволяющем угадывать великое в немногом. Вот почему все самые великие книги одухотворены одной и той же силой. Силой, позволяющей сказать, что книги не пишут, а пишутся. Пишутся не одним человеком. И не только потому, что в их основе всегда скрыто присутствует вся культура народа с её главными идеями, чаяниями, традициями и даже суевериями. Но и потому, что соавтором таких книг выступает сам Бог.
– Или сатана, – заметил Дольский.
– Возможно, – больной засмеялся. – Уильям Блейк говорил, что гений всегда из партии Сатаны . Но, думаю, в данном случае он погорячился. Либо его просто неправильно поняли.
– Почему же?
– Потому что здесь всё значительно сложнее. Хотя бы потому, что язык, как и всё живое, имеет свойство жить и развиваться, в результате чего в нём не только появляются новые слова, но и старые могут приобрести совершенно иной смысл. Так слово гений тогда имело совершенно иное значение, чем сейчас, и обозначало не степень одарённости человека, а духа, покровителя человека, толкавшего его на что-то низменное, греховное, злодейское или, скажем, великое и возвышенное. Но, так или иначе, тот, кто являлся гением и, следовательно, соавтором такого творца в момент его высшего творчества, явно вкладывал в произведение и нечто своё. Запредельное. То, что в творении не открывается сразу, но будет понято, возможно, через века. То, что может быть не понято, но обязательно будет прочувствовано. Вы наверняка сталкивались с такой ситуацией, когда, читая или рассматривая что-то, вы вдруг с восторгом и удивлением понимаете, что перед вами чудо творения, для одного человека непосильное. Именно поэтому о таких книгах говорили, что в них символически записано не только то, что было, но и то, что будет. Будет с каждым, кто к ней прикоснулся.
– Это что-то вы намудрили, – засмеялся в ответ Дольский. – Или я уже совсем от этой работы отупел?
– Зря смеетесь, – заметил больной, нисколько не обидевшись. – А как, например, объяснить, что Пушкин и Лермонтов описали сцену своей смерти на дуэли, в которой совпали и время года, и ситуация, и пейзаж. Они не предвидели, но нечто в них уже всё знало и проявило своё знание в их творчестве. Скрыто, неосознанно, но вполне ясно и определённо. А дальше, как у Пушкина о Ленском:

Тому назад одно мгновенье
В сём сердце билось вдохновенье,
Вражда, надежда и любовь,
Играла жизнь, кипела кровь, –
Теперь, как в доме опустелом,
Всё в нём и тихо и темно;
Замолкло навсегда оно.

Вот так. Я не могу, конечно, быть излишне категоричным, но нечто неподвластное здравому смыслу здесь, безусловно, есть. То, что логически не объяснишь, но чувствуешь. Чувствуешь и предчувствуешь. Вот почему на книге Данте в средние века люди даже гадали.
– И что, сбывалось?
– Не знаю. Пока. Но мне во время гадания попался текст, который я менее всего хотел бы получить.
– И какой же?
– Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate – процитировал больной. – «Оставь надежду всяк сюда входящий».
– Я, кажется, знаю эту фразу, – оживился Дольский. – По Данте, эта надпись была над вратами в Ад. И что же? Получается, что вы там окажетесь?
– Возможно. Но применительно к моему сегодняшнему положению она означает, что надеяться на то, что мне в этот раз удастся избежать смерти, не стоит. Да что говорить об этом? – воскликнул он. – Ведь вы сами можете попробовать погадать, а немного позже убедиться, насколько всё это правда. Хотите?
– Пожалуй, – нехотя согласился Дольский. – Хотя бы для того, чтобы вы поняли истинную цену подобных предсказаний. Конечно, всё может быть, но мне, честно говоря, трудно представить ситуацию, в результате которой вы сейчас умрёте. Разве что сами поможете гаданию, покончив с собой.
– Тогда назовите два числа. Одно для страницы, а второе – для строки.
– Двадцать три и один.
– Ого, – воскликнул больной. – Как много у нас общего. По крайней мере, страницы у нас уже совпадают. А вот текст…
Открыв названную страницу и найдя нужную строку, больной метнулся взглядом по тексту и несколько ошарашенно воскликнул:
– Вот это да!
– Ну и что получается? – почти заинтересованно спросил Дольский.
– Знаете, наши с вами тексты почти совпали.
– Значит, надежда у меня всё-таки есть?
– Да, наверное, – не очень уверенно произнёс больной. – Ваш текст также начертан на дверях в Ад, но он предшествует моему.
И не дожидаясь ответа, он торжественно прочитал:

Per me si nella città dolente,
Per me si va nell’ eterno dolore,
Per me si va tra la Penduta Gente.

– И как это переводится?
– Сейчас. Эту строку я помню и в русском переводе. – Энгельс глубоко вздохнул и затем продекламировал:

Я увожу к отверженным селеньям,
Я увожу сквозь вековечный стон,
Я увожу к погибшим поколеньям.

Первые два слова «per me» правильнее, конечно, переводить словосочетанием «за мной», а не «я увожу», но общий смысл в данном случае передан верно.
– И что это может значить, по-вашему?
– Не могу сказать.
– Вот видите.
– Да нет, – поправился Энгельс. – Объяснить-то можно. Вообще мир наш так устроен, что его нельзя понять, но можно объяснить. И люди наловчились всё объяснять, не понимая. Мне просто всё это кажется немного мрачноватым. Возможно, вас ждёт какое-то не очень весёленькое путешествие или открытие в вашей жизни, крайне важное в будущем и имеющее какое-то отношение к прошлому. Но о чём идёт речь в нём: о детстве или о чём-то ещё более раннем, сказать пока трудно. А последняя строка намекает, что, возможно, это путешествие будет последним в вашей жизни: вас уводят к погибшим поколеньям, но вернётесь ли? Неизвестно. Хотя мне почему-то кажется, что в вашем случае не всё так безнадежно. Впрочем, думаю, если предсказание удачное, вы скоро сами всё узнаете.
– Спасибо. Очень оптимистично. – Дольский закрыл книгу и потряс ею. – А в ней вообще что-нибудь весёленькое есть?
– Весёленькое – вряд ли, а более светлое – безусловно.
– Такие книги, наверное, читать надо разве только перед смертью, – заметил Дольский.
– А я что делаю? – Больной невесело засмеялся. – Но имейте в виду, что середина жизни чем-то сродни смерти. «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Тёмная ночь души. Тёмный сумрачный лес в середине жизненного пути, когда уже что-то достигнуто, но не понято ещё главное. И самое время подумать не о каких-то сиюминутных, бренных, пусть и кажущихся важными сейчас, вещах, а о вечном.
Понимаете, человеку как минимум дважды в своей жизни приходится проходить важный возрастной барьер. В первый раз – когда он переходит от детства и отрочества к зрелости. Во второй – когда добился многого, сделал карьеру, но так и не понял зачем? Когда пора подумать о вечном. О смерти. Как у римлян, помните? Memento mori . Древние думали об этом и, чтобы облегчить переход от одной стадии к другой, придумали инициации. В первом случае проводили испытания, иногда мучительные, пройдя которые человек становился взрослым. Во втором же случае речь шла о совсем ином – о посвящении в мудрость. Подготовке к вечности. Сейчас, благодаря завоёванной им свободе, человек остался наедине с самим собой и миром. И надо сказать, этим одиночеством он очень удручён и напуган. Хотя и пытается скрыть это за суетой своих дел.
– Да, разговор получается интересный, – заметил со вздохом Дольский, – но мне, к сожалению, надо идти, потому что в противном случае я сегодня домой не попадаю. А мне надо провести осмотр ещё нескольких больных. Так что давайте поговорим об этом завтра.
– Нет, уже всё. Значит, мы больше не поговорим. Я знаю, – устало сказал больной. – А жаль, мне надо было бы вам ещё сказать нечто очень важное.
– Мне бы не хотелось, чтобы вы так думали, – сказал Дольский. – Не беспокойтесь, всё будет хорошо. И мы увидимся с вами завтра. Договорились?
– Хорошо, я буду вас ждать. Но в любом случае помните: чтобы жить дальше, вам надо верить.


promo skeptimist august 30, 2015 12:32 6
Buy for 20 tokens
С 2012 по 2015 годы мне удалось издать 14 книг по современной мифологии. Разумеется, книги писались в разное время в течение примерно 20 лет. Просто издать их удалось позже. Так роман "Седьмая печать" писался более 10 лет и был закончен в 2005 году. А монографии "Мазепа" и "Батуринская резня"…
" книги не пишут, а пишутся. Пишутся не одним человеком.... в их основе всегда скрыто присутствует вся культура народа с её главными идеями, чаяниями, традициями и даже суевериями."
Хорошая мысль. Уже одно это делает смысл великой книги неисчерпаемым.
Кроме того, возможно, каждый национальный язык содержит некие идеи, которые однажды должны быть высказаны его носителями. Мне как-то пришло в голову, что рано или поздно кто-то должен был сказать по-русски: "В саду горит костер рябины красной".
Вот именно поэтому великие национальные поэты - всегда НАЦИОТВОРЧЕСКИЕ поэты.
Чуть не забыла сказать, что читать интересно и просто хочется узнать, что было дальше.