skeptimist (Блог Андрея В. Ставицкого) (skeptimist) wrote,
skeptimist (Блог Андрея В. Ставицкого)
skeptimist

Categories:

Язык и подсознание: вопросы, где ответов до сих пор нет



Винституте сложности Санта Фе, откуда пришли идеи "мягкой силы" и "умной силы", всеръёз озабочены проблемами языка и подсознания. Одним из тех, кто занимается этим является Кормак Маккарти.

Кормак Маккарти наиболее известен миру как писатель-романист. Среди его произведений: «Кровавый меридиан», «Кони, кони», «Старикам здесь не место» и «Дорога». Также он участвует в исследованиях Института Санта-Фе (ИСФ) и числится здесь внештатным сотрудником.

Маккарти интересуется и неплохо разбирается в целом ряде тем, будь то история математики, философские споры о современном состоянии квантовой механики как каузальной теории, сравнительные исследования не-человеческого разума и природы сознательного и бессознательного мышления. В ИСФ мы ищем выражение этих научных интересов в романах Маккарти и выявляем в его прозе целую серию скрытых упоминаний вышеописанных проблем и областей науки.

Последние два десятилетия Кормак c коллегами занимались проблемами и парадоксами бессознательного. Главным из них было то, что совсем молодая и «исключительно человеческая» способность посредством комбинаторной грамматики описать и выразить почти все что угодно имеет свою основу в намного более древнем мозге животных. Каким образом эти две эволюционные системы согласовались друг с другом? Кормак облекает эту проблему в одежды глубокого подозрения и, возможно, даже презрения, с которым первозданный, бессознательный язык относится к языку новомодному и сознательному. В своей статье он рассуждает об этом на примере процессов заражения и сна. Это широкомасштабный и проницательный анализ идей и проблем, за которые наше научное сообщество, вооруженное теорией сложных систем, решилось взяться только недавно.

— Дэвид Кракауэр Ректор и cтипендиат Уильяма Миллера в области сложных систем, Институт Санта-Фе



Я называю это проблемой Кекуле потому, что среди сотен научных задач, которые были решены во сне, история с Фридрихом Кекуле, пожалуй, наиболее известна. Он долгое время пытался приблизиться к пониманию строения молекулы бензола (и не то чтобы ему это удавалось), как однажды он уснул перед костром и увидел знаменитый сон о змее, свернувшейся в форму обруча и держащей хвост у себя во рту — это был древнейший мифологический символ под названием «уроборос». Кекуле проснулся и воскликнул: «Это кольцо. Молекула в форме кольца!»

Что ж. Сложность здесь (не для Кекуле, но для нас), конечно, в следующем: если бессознательное либо понимает язык предельно ясно, либо изначально не понимает саму задачу, почему оно просто не отвечает на вопрос Кекуле как-то так: «Блин, Фридрих, это просто кольцо». На что ученый бы ответил: «Окей, понял. Спасибо».

А почему змея? Другими словами, почему подсознание гнушается разговаривать с нами? К чему все эти образы, метафоры, картины? Да и к чему сны, раз на то пошло.

Логично было бы сначала дать определение бессознательному. Чтобы это сделать, нам необходимо отбросить весь этот жаргон современной психологии и вернуться к биологии. Прежде всего, подсознание — это биологическая система. Говоря по существу, насколько это возможно, не теряя при этом точности, подсознание — это механизм управления животным.

У всех животных есть подсознание. Если бы это было не так, они были бы растениями. Иногда мы приписываем своему сознанию функции, которых оно на самом деле не выполняет. На определенном этапе системам может потребоваться собственный порядок управления. Например, дыхание контролируется не подсознанием, а варолиевым мостом и продолговатым мозгом — двумя системами, расположенными в стволе головного мозга.

Конечно, это не относится к китообразным, которые должны дышать, когда они всплывают на поверхность. Автономная система здесь не сработает. Первый анестезированный дельфин на операционном столе просто погиб. (Как же они спят? Одно полушарие, поочередно с другим). Но ведь функций у бессознательного просто тьма. От почесывания до решения математических задач.

Проблемы в целом часто довольно хорошо поддаются языковому описанию, и язык становится полезным инструментом для их объяснения. Но мыслительный процесс сам по себе — в любой области — по большей части является делом бессознательным. Язык может быть использован, чтобы сделать выводы, и стать чем-то вроде километрового столба, чтобы обозначить новую старта. Но если вы считаете, что на самом деле используете язык для решения задач, то пожалуйста, напишите мне письмо и расскажите, как же вы это делаете.

Я указал нескольким своим друзьям-математикам на то, что, оказывается, бессознательное больше смыслит в математике, чем они. Мой друг Джордж Цвейг называет это «ночной сменой». Примите во внимание, что у подсознания нет ни карандаша, ни блокнота, ни ластика. Тот факт, что оно решает математические задачи, неопровержим. Как ему это удается? Когда я высказал своим друзьям предположение, что оно может справляться с этим даже без использования чисел, большинство из них — после небольшого раздумья — пришли к выводу, что это невозможно. Как? Мы не знаем.

Точно так же, как мы не знаем, почему нам удается разговаривать. Если я разговариваю с вами, я едва ли смогу одновременно создавать предложения, которые бы разъясняли содержание моей речи. Я полностью занят разговором. Не существует какой-то части моего разума, которая бы могла собрать эти предложения и потом воспроизвести их для меня, чтобы я мог повторить их. Помимо того факта, что я занят, это запустило бы порочный круг. Правда в том, что перед нами процесс, к которому у нас нет доступа. Это загадка столь же непроницаемая для нашего глаза, сколь полная темнота.

Среди нас существуют влиятельные люди — о которых я расскажу чуть позже — которые заявляют, что верят в то, что язык является полностью эволюционным процессом. Что он каким-то образом зародился в мозге в примитивной форме, а потом развился и обрел свою функциональность. Возможно, это похоже на эволюцию зрения. Но мы знаем, что сегодня зрение можно отнести к, возможно, дюжине довольно независимых эволюционных историй. Соблазнительный материал для телеологов.

Видимо, эти истории начинаются с рассказов о неразвитом, но светочувствительном предшественнике органа, для которого любое затемнение могло означать приближение хищника. Что вообще-то делает это отличным сценарием для Дарвина с его естественным отбором. Может быть, те влиятельные люди действительно считают, что все млекопитающие только и ждут появления языка. Не знаю. Но все указывает на то, что язык появился только однажды и только внутри одного вида.

В животном мире есть ряд сигналов, которые можно интерпретировать как праязык. Взять хотя бы бурундуков, у которых существуют сигналы тревоги, различающиеся в зависимости от вида угрозы — птицы или наземные хищники. Предупреждение о появлении ястреба отличается от сигнала о лисах или кошачьих. Весьма полезно.

Но вот чего здесь не хватает, так это центральной идеи языка — одна вещь может быть другой вещью. Это та мысль, которая внезапно посетила Хелен Келлер перед колодцем. Что знак для воды был не просто тем жестом, который ты подавал, чтобы получить стакан воды. Это еще и было стаканом воды. Это на самом деле была вода. Это из пьесы «Сотворившая чудо». У меня от неё даже кот заплакал.

Изобретение языка сразу же было интерпретировано как невероятно полезный феномен. И снова кажется, что он распространился у разных видов практически мгновенно. Тотчас должна была возникнуть проблема — в мире было намного больше вещей, чем звуков, которыми их можно назвать.

Судя по всему, язык впервые появился в юго-западной Африке, и возможно, что щелкающие согласные (кликсы) койсанских языков (включая сандаве и хадза) даже являются атавистическими следами попыток удовлетворить необходимость в большем количестве звуков. Речевые проблемы в конце концов разрешились в ходе эволюции — и видимо достаточно быстро — в речи люди стали чаще пользоваться горлом.

Как выяснилось, у этого была цена. Дыхательное горло сместилось ниже так, что теперь нам как виду очень легко подавиться собственной пищей — это довольно частая причина смерти. К тому же мы стали единственными млекопитающими, неспособным глотать и издавать звуки одновременно.

Изоляция, из-за которой среди нас появились высокие и низкие, темные и светлые, и другие внешние отличия, — не стала защитой от распространения языка. Он преодолевал горы и моря, будто бы их не было вовсе.

Удовлетворял ли язык какие-то потребности? Нет. Более 5 000 других млекопитающих среди нас спокойно без него обходятся. Но стал ли он полезен? Еще как. Еще можно подметить, что когда он появился, то исчезнуть уже никак не мог. Мозг не ожидал его появления и ничего не запланировал на этот счет. Язык просто ворвался в те области нашего мозга, которые были наименее специализированными.

Как-то в ИСФ в одной из бесед я высказал предположение, что язык вел себя точь в точь как паразитарная инвазия, и Дэвид Кракауэр — президент института — сказал, что ему в голову приходила такая же мысль. Это весьма меня обрадовало, ведь Дэвид очень умен. Конечно, это не говорит о том, что человеческий мозг был каким-то образом предназначен для получения языка. Но куда еще ему было деваться?

Как бы то ни было, у нас есть исторические данные. Разница между историей вируса и историей языка заключается в том, что вирус дожил до наших дней благодаря естественному отбору, а язык такого пути не проходил. Вирус хорошо отточен. Остается только применить. Вставить, нажать — щелк. Отлично вошло. Но на обочине всегда валяется груда вирусов, которые не вошли.



Происхождение языка: «Ну и что мы говорим здесь?», — пишет Кормак Маккарти. «Что однажды ночью один неизвестный мыслитель сидел в своей пещере и сказал себе: Ух ты. Одна вещь может быть другой вещью». (Сверху, репродукция фрески в пещере Шове, место с экспрессивными доисторическими рисунками). Фото: Джефф Пачоуд/FP/Getty Images

Конечно, к этому моменту сведущие люди уже улыбнулись в ответ на плохо скрываемые попытки утаить здесь ламаркизм (Ламаркизм — совокупность эволюционных теорий, в которых в качестве основной движущей силы эволюции рассматривается внутренне присущее организмам стремление к совершенствованию). Мы могли бы попытаться избежать его, пользуясь различными стратегиями или изменениями формулировок, но, скорее всего, без особого успеха. Конечно, Дарвин отмахивался от идеи унаследованных «калечений» — например, от проблемы с купированием хвоста собакам. Но вот наследование мыслей остается чем-то вроде неприятного вопроса.

Сложно представить их как что-либо, кроме как приобретенное. Работа подсознания не то чтобы плохо понята, она просто не понята вовсе. Эта область по большому счету игнорируется исследованиям ИИ, которые в основном посвящены аналитике и поиску ответа на вопрос о том, похож ли мозг на компьютер. Ученые решили, что не является, но и это не совсем так.

Из известных характеристик подсознания самой значимой является его устойчивость. Всем знакомы повторяющиеся сны. Можно даже представить, что у подсознания есть больше чем один голос: До него не доходит, да? Нет. Он и правда тупой. Что будем делать? Не знаю. Может, использовать его мать? Она мертва. Да какая разница?

Какой механизм тут работает? И как подсознание понимает, что до нас не доходит? А что оно не понимает? Сложно не сделать вывод, что подсознание работает из моральных соображений образовывать нас. (Моральные соображения? Да он серьезно?)

Эволюция сознания началась бы с имен вещей. После этого появились бы описания этих вещей и их функций. Развитие языков до их современных форм и состояний — их синтаксиса и грамматики — универсально, что подразумевает общую базу. Она заключается в том, что языки следовали своим собственным требованиям. И в том, что они загружены описанием мира. Больше описывать нечего.

Всё очень быстро. Нет языков, форма которых находится в состоянии развития. И формы их по большому счету все одинаковы.

Мы не знаем, что такое подсознание, где оно, и как туда попало. Недавние исследования мозга животных показывают сравнительно крупный мозжечок у достаточно разумных видов. Это дает предположить следующее: факты о мире сами по себе способны формировать мозг, и эта точка зрения постепенно принимается.

Берет ли подсознание эти факты только от нас, или у него есть такой же доступ к органам чувств, как у нас? Можно делать что хотите с нами, с нашим, и с «мы». Я пробовал. В какой-то момент разум просто поправляет факты и переводит их в повествование. Факты этого мира большей частью не предстают в повествовательной форме. Это наша работа.
Tags: наука, современный миф
Subscribe
promo skeptimist august 30, 2015 12:32 6
Buy for 20 tokens
С 2012 по 2015 годы мне удалось издать 14 книг по современной мифологии. Разумеется, книги писались в разное время в течение примерно 20 лет. Просто издать их удалось позже. Так роман "Седьмая печать" писался более 10 лет и был закончен в 2005 году. А монографии "Мазепа" и "Батуринская резня"…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments