мифоистория

Влияние постмодерна на причинность в истории



Анализируя ситуацию в науке и вокруг неё на фоне неувядающей пока эйфории вокруг постмодерна, И. Валлерстайн писал: «Вера в науку как краеугольный камень строительства утопии уступил место скепсису по поводу классической науки и популярного сциентизма, в пользу готовности мыслить в терминах более сложного отношения между детерминизмом и свободной волей, порядком и хаосом. Прогресс более не является самоочевидным» [2, с. 200]. И это обстоятельство не лишено позитива уже хотя бы потому, что с ним появляется возможность за счёт пересмотра и коррекции базовых универсалий в науке двигаться дальше.

Однако в отличие от И. Валлерстайна некоторые учёные более категоричны в своих оценках, когда касается опыта истории, развёрнутого во времени. Например, культовая фигура в философии ХХ века Л. Витгенштейн. «Нет, например, ничего глупее, чем болтовня о причине и следствии в книгах по истории. Нет ничего более извращенного и менее обдуманного», – сообщает он в 347-м афоризме из своей работы «Культура и ценности» [3, с. 469]. Хотя с таким же успехом можно заявить об обратном: нет ничего глупее для учёного, чем отрицать причинно-следственные связи в истории и социальной сфере, ибо в мире нет ничего без причины, кроме Бога. Весь мир может быть представлен как комплексно оформленные причинно-следственные связи. Глубинные и поверхностные. Базовые и второстепенные. Тайные и явные. Скрытые и очевидные. Но всегда системные, комплексные, структурно оформленные. Пронизывающие все стороны жизни и проявленные во времени через саморазвитие мира в целом и частностях.

Естественно, проявление этих связей может оказаться значительно сложнее, чем традиционный «принцип домино», и И. Валлерстайн это подчёркивал. Но если для кого-то данная связь неочевидна, это не значит, что её нет. Только глупец будет отрицать то, что чтобы человек родился, его надо сначала зачать, а если умер, то произошло это вследствие болезней и старости. Если причиной смерти является вирус, то можно проследить, по какой причине организм оказался ему подвержен. А если человек выздоровел, то выяснить, почему и вследствие какого лечения. И так практически со всем.

Если распадается и рушится политическая система, любой аналитик выявит базовые причины этого процесса, вплоть до их генезиса. А модные ныне «эффект бабочки», «бифуркация» и «его величество случайность» в действительности отражают всё те же причинно-следственные связи. Только «случайность» оказывается проявлением не выявленной системности, а «бифуркация» и «эффект бабочки» – следствием накопления критической массы причин, после которой линейность происходящих процессов будет нарушена.
В определённом смысле увлечение отрицанием разворачивающихся во времени причинно-следственных связей в свою очередь является следствием постмодернистского соблазна. Но соблазнённые этого не видят. Неудивительно, что некоторые историки используют подобные идеи как знамя, не понимая, что даже их отрицающие причинность в истории идеи сами были вызваны комплексом причин, включая неспособность нужные причины выявить.

Одним из них стал И. В. Дубровский, взявший афоризм Л. Витгенштейна в качестве эпиграфа к своей работе, посвящённой анализу документов по истории отношений России и Италии при Иване Грозном. И хотя причинная связь данного афоризма с содержанием статьи проступает не явно, чувствуется, что автор ищет аргументы, чтобы его присутствие в тексте обосновать. В частности, исходя из своего опыта исследования, И. В. Дубровский пишет: «Наше неприятие неясностей имеет понятные психологические корни. Любому человеку трудно удерживаться от обобщений. Ничто не уместится в голове, если мы не будем прибегать к этому нехитрому приему. Историкам следует приветствовать друг друга словами: «Не спеши с выводами». Историю показывают, она делается при помощи пресловутых ножниц и клея. Ее картины должны обладать собственной наглядностью. Талант исследователя состоит в умении «не думать, а смотреть». Дело не в том, что наши догадки и обобщения бывают плохи, а в том, что они повторяют наши знания. С ними мы остаемся в тех руслах, по которым привычно текут наши мысли. Они не могут никуда нас повести. Только путем внимательной работы с историческими материалами можно узнать что-то новое, и это новое может лежать далеко в стороне от первоначальных интуиций. Потому неясность документов и ситуаций следует принимать с радостью как знак того, что, возможно, мы сталкиваемся с чем-то новым» [1, с. 28].

Следует отметить, что за приведённым выше текстом стоит глубокий и комплексный анализ происходящего, показывающий, с каким сложным процессом сталкивается историк при рассмотрении даже самых простых сюжетов из прошлого. Очевидно, что автор сумел подойти к проблеме освещения исторической реальности взвешенно, комплексно, опираясь на знания самых разных наук. И это позволило ему нащупать слабые места в методологии классических исследований по истории.

Но почему, видя, насколько отражаемый историком мир сложнее, чем он считал ранее, И. В. Дубровский принимает решение разрушить все имеющиеся связи лишь на основании того, что он их не понимает? Даёт ли это основание автору утверждать, что «Разные эпизоды в истории контактов Московии и папства не связывают отношения причинности» [1, с. 42]? Ведь по логике вещей, понимание невероятной сложности и глубины исследуемого исторического материала, казалось бы, должно было подвигнуть И. В. Дубровского к более осторожным выводам, к которым он настоятельно призывал читателя, или к поиску более глубинных связей, наличие которых он почувствовал, но не смог выявить. Иначе говоря, если исследователь не видит каких-то тенденций и связей, выстраивающихся в сложный, крайне запутанный, но, тем не менее, завершённый в своей системной последовательности процесс, это не значит, что его в действительности нет. Как можно не учитывать этого, доверяя более броским, но не проверенным эмпирически фразам, чем опыту истории? Почему? И ради чего? Неужели лишь для того, чтобы «освободить факты от власти существующей картины и дать состояться новой» [1, с. 42]? А ведь со многим в статье И. В. Дубровского трудно не согласиться. Например, здесь: «передача политической информации в письмах и газетах, с которой я имею дело, не набор отдельных свидетельств, а в основном является своеобразной коллективной деятельностью. За ней встает среда производства такой информации» [1, с. 20]. Разумеется, данное обстоятельство требует от исследователя не просто использовать тот или иной документ вне контекста, а погрузиться в среду. Но разве не о том писали в своих работах ведущие историки школы «Анналов»? В другом месте И. В. Дубровский пишет: «Перед нами отрывочная информация для компетентных читателей, и надо понимать, какие требования это накладывает на ее исследователя. Он должен знать этот мир изнутри, быть не менее компетентным, иначе информация пройдет мимо него» [1, с. 23].

Как видим, в данном случае речь идёт о сложности исторического явления и необходимости исследователя максимально погрузиться в материал, в среду, поставляющую информацию, выявляя те скрытые связи, о которых в исследуемых документах открыто не говорится. И со всем этим, безусловно, нельзя не согласиться. Но почему на основании данных выводов автор настолько разуверился в возможности исследователя выявить причинно-следственные связи разворачивающегося исторического процесса во времени, что готов признать правоту Л. Витгенштейна в его крайне негативном отношении к проблеме исторической причинности? Конечно образ истины, который историк имеет перед собой, а точнее – формирует в своей голове, может не отражать реальной истины и всё, что для нас значимо, окрашено в той или иной степени личной интонацией.
Понятно, что с самого начала исследователь сталкивается с проблемой изначальной невозможности достичь ясной картины теми средствами, которыми располагает человек. Но даёт ли это основание делать столь категорические выводы? Неужели не ясно, что любой процесс можно исследовать только в развитии, как он происходит во времени? То есть развивается исторически. Следовательно, без применения исторического метода не может быть достаточно глубокого понимания происходящего, что бы исследователь ни изучал. И в этом смысле метод важнее открытия, как в своё время настаивал Л.Д. Ландау. Особенно, с учётом того, что история «работает» со временем и во времени – одним из самых таинственных и изменчивых явлений, которые известны человечеству, заложив его в основу своего метода.

Всё течет. Всё меняется всей совокупностью своих составляющих, причинно влияя на каждую из них и на процесс в целом. Поэтому трактовки в истории нередко построены на нюансах. И очень много значит исторический контекст, не всегда явный и уловимый, не всегда просчитываемый, но всегда имеющий место и нередко приводящий к историческим последствиям решающего порядка, в основе которых лежит принцип причинности. Понимать его, использовать, разворачивая методологически, значит познавать научно. В том числе и такое явление как постмодерн.
История общества – непременная составляющая его современного состояния. Все знания формировались и выстроены в своей целостности исторически. Следовательно, историчность – ведущий методологический принцип, на котором может строиться любой продуктивный анализ. И иного пути исследования исторического процесса нет.

Любая вещь, любое явление – есть то, чем она стала и становится в развитии. Но развитие по сути своей причинно. Не учитывать всё это, значит не понять вещи как целого. И как обойтись тогда без принципа причинности, если ничто – ни люди, ни вещи, ни явления – не может появиться само из себя? Таким образом само время одним своим наличием вводит причинность как решающий фактор происхождения и становления всего. Как можно его отбрасывать и игнорировать, не ставя под сомнение самого себя? Понятно, что господствующий в современной аналитической мысли постмодерн диктует свои установки, подходы и контексты. И их не учитывать крайне сложно. Но даже если его принципы использовать последовательно, разве он не приведёт к торжеству той же отвергаемой им причинности, упраздняя сам себя?
Возможно, поэтому историческая канва – самое очевидное из того, что объединяет все виды познания и деятельности людей, какие бы взгляды при исследовании они ни исповедовали, даже своим отрицанием причинности утверждая её снова и снова как решающую в познании данность.

Литература
для статей:
1. Дубровский И. В. Новые документы по истории отношений Росс и Италии при Иване Грозном // Русский Сборник: исследования по истории России. т. XIV. М., 2013. с. 7-72.
для книг:

2. Валлерстайн И. После либерализма. М. Едиториал УРСС, 2003. 256 с.

3. Витгенштейн Л. Философские работы. Часть I. М.: Издательство «Гнозис», 1994. 612 с.

Источник

promo skeptimist august 30, 2015 12:32 6
Buy for 20 tokens
С 2012 по 2015 годы мне удалось издать 14 книг по современной мифологии. Разумеется, книги писались в разное время в течение примерно 20 лет. Просто издать их удалось позже. Так роман "Седьмая печать" писался более 10 лет и был закончен в 2005 году. А монографии "Мазепа" и "Батуринская резня"…
Отличный текст, читала с удовольствием, всё очень ценно. Кроме последней фразы, пожалуй. Поскольку сегодня так называемая историческая канва - предмет до такой степени спорный, что у разных людей представление о многих вещах различно, а то и противоположно... а ещё хуже, что знают очень мало, больше из сми и лозунгов политиков, чем из книг или пристойных инет-источников. Что очень печально.

А ещё, оказывается, вы не только умный блогер, но и отличный писатель, это для меня сегодня (к стыду моему) открытие. Прочту всё, до чего дотянусь.
Благодарю за комплимент)
Но стыдиться не знать что-то не надо. Это нормально. Не всем же быть такими известными как П. Куэльо или У. Эко. Тем более, что я к стыду своему, написав очередную книгу, мало делаю для её продвижения, сразу кидаясь делать что-то другое.
При этом, в отличие от близких мне по творчеству упомянутых авторов я ещё и превосходный художник, который сам свои книги оформляет)))

Что касается последней фразы. Она только выглядит спорно. Хотя я думаю, что в мире вообще крайне мало задевающих людей вещей, по которым они не спорят.